Спутавшиеся волосы, съехавшие на кончик носа очки и безумный взгляд. Крепко, до боли вцепившиеся в стол руки, белая и черная, выдавали его отчаяние. В этот момент, даже вездесущий язвительный Финеас Найджелус не осмелился высказаться по поводу столь неподобающего внешнего вида нынешнего директора.

- Зачем ты мучаешь меня! Почему ты не приходишь! – с рыданием, закричал волшебник, и, схватив со стола кольцо с черным камнем и глубокой трещиной посредине, в ярости отбросил его в сторону.

Феникс успокаивающе курлыкнул. Никто из портретов не видел, как из его глаз выкатилась хрустальная слеза.

Лондон. Сентябрь.

… - Эй, Рик, смотри, какая милая крошка. Дочка того психа, который каждое утро ходит на работу в фиолетовом костюме. К нему в окна постоянно летают совы.

- Ага, а его жена, наверное, летает на метле, - двое рослых парней захохотали. В это утро в городском парке почти никого не было. Никого, за исключением этих парней и маленькой светловолосой девочки в странном бежевом платье, играющей с куклой. Позже, никто так и не узнал, каким трагичным стал этот день. Разве только природа оплакивала маленькую
девочку, которая больше никогда не придет в этот парк и не будет беспечно собирать падающие с деревьев желтые листочки…

Вскоре, в Лондонском особняке семейства Дамблдор раздастся пронзительный, яростный вопль Персиваля, не утихающие рыдания Кендры и белые от страха и потрясения лица Альбуса и Абефорта. Решительное лицо отца маленькой девочки, врывающегося в лабораторию и лихорадочно ищущего нужные склянки с лекарствами, а затем направляющегося к двери, с одним лишь пульсирующим в мозгу желанием: «Отомстить. Сейчас же. Уничтожить»

Просьбы Кендры: «Останься. Прошу, не уходи»…а затем вердикт:

«Приговаривается к заключению в Азкабане за убийство и издевательство над маглами сроком на …..» дальше лишь слившиеся в единую массу лица. Горькая усмешка: разве они могут понять, почувствовать боль, словно углями тлеющую внутри?

Годрикова лощина. Июль.

- Альбус, я должна съездить в Министерство. Останься с Арианой.

- Но, мама, я занят. Мне нужно… готовиться к экзаменам.

- Альбус, я не могу оставить ее одну.

- Не волнуйся, мама, я посижу с ней.

- Спасибо, Абефорт, – Кендра улыбается. Когда она улыбается, не видно горьких складок у губ, которые появились у нее после того, как Персиваля посадили в Азкабан. И ей так идет эта прическа. Когда ее волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, не видно белой пряди, появившейся осенью, в тот день в Лондоне.

- Готовится к экзаменам? – Усмехается Абефорт. - Или переписываться со своим дружком, которого вышвырнули из Дурмстранга? Такого же психанутого и помешанного на всемирном господстве, как и ты?

- Он не помешан на завоевании мира, и я тоже, ясно!? И будь добр, не говори в этом доме слов, вроде псих и помешанный. Мне хватает одной такой, внизу, – холодные глаза, пронзительно голубого цвета с презрением смотрят на брата. Что он знает? Ему не понять! Да, у него, в отличие от Абефорта, более высокие цели. Ему совсем не хочется сидеть всю жизнь у постели психички, которую лучше было бы сдать в Святого Мунго.

Сжатые кулаки и тяжелое дыхание свидетельствуют о том, что братья уже готовы броситься в драку, но слабый голос снизу останавливает их.

- Абефорт.

- Иду, Ари, - и, бросив на брата полный ненависти взгляд, он отправляется к сестре.

Все правильно, верно? Он совсем не нанимался ей в сиделки. У него есть дела и поважнее. Но почему тогда чувствуешь себя таким ничтожеством, достойным только таких презрительных взглядов, какие бросает Абефорт?

Возможно, в тот момент стоило задуматься, о том, что правильно? Изменило бы это что-нибудь?

Годрикова лощина. Январь.

Сжатая в кулак рука. Ногти, больно, до крови, впившиеся в ладонь. Кровь на руках. На светлых, спутавшихся волосах.

…Кровь на полу, ее так много, что даже не верится. Кажется, будто кто-то пролил вино. Да, это всего лишь вино. Надо только поверить. Отойти за стол так, чтобы не было видно тела, и можно поверить. Потому что иначе нельзя.

Сойдешь с ума. Хотя… кого ты убеждаешь, Альбус? Почему на место шоку приходит предательское чувство вины. И нежный, но ядовитый голосок язвит в самое сердце: «Ты единственный кто был рядом. И в этот раз, ты не смог свалить заботу о Ариане на брата. Кто же виноват? Может ты? И от правды уже не сбежать, как ни пытайся.

Годрикова лощина. Начало апреля.

- Это мой друг – Геллерт Гриндевальд. Он поживет у нас.

- Ну, очень приятно. Такая знаменитость, а я пыль не вытер, – съязвил Абефорт.

- Прошу прошения? – поднятые брови, и презрительный взгляд. - Не думаю, что меня можно считать знаменитостью. По крайне мере, сейчас…

… - Ты просто необразованный идиот! Темнота! Что ты можешь понять? - злость и желание свернуть шею этому холеному типу затмевают голос разума, и Абефорт не задумываясь, сжимает кулак и бьет прямо в лицо.

Бьет, выплескивая все отчаяние за Ариану, боль за смерть матери и ненависть к Альбусу, покинувшего семью в столь тяжелое время. Брата, которого, казалось, не волнует ничего, кроме его великих планов.

- Прекратите! Геллерт, Абефорт. – Голос призванный утихомирить брата, только злит еще больше.

- Петрификус Тоталус!

- Протего!

Щитовые чары Абефорта. Его палочка внезапно начинает дрожать и заклинание, явно выполненное неправильно летит в Альбуса.

- Ступефай!

Никто не видел, когда в гостиную вошла Ариана, в поисках брата, или привлеченная шумом и криками. Видели лишь, как она упала, отброшенная заклинанием, ударившись об острый угол книжного шкафа.

Упала и больше не пошевелилась. Громкий крик нарушил сон маленькой волшебной деревушки, вспугнув устраивающихся на ночлег птиц.

На следующее утро старый волшебник, ближе всех живущий к лесу будет уверять всех, что слышал вой оборотня. Ни он, ни другие жители так и не узнают, что это был не оборотень, а Абефорт. Ни узнают они и того, что случилось в ту ночь.

И лишь через два дня все они будут долго и с удивлением обсуждать похороны никому ни известной Арианы. Огромного усилия будет стоить Абефорту не броситься на какую-то сверхлюбопытную колдунью, проходящую мимо со словами: «Ариана? А кто это? И почему это ее семья ее прятала?»

«Я слышала, она жила в подвале! Моя дочь, Батильда, видела ее однажды. Еще при жизни Кендры, когда та прогуливалась с ней вокруг озера. Ночью!»

И никому нет дела. Люди, которые интересуются лишь слухами. И ты снова думаешь, а не твоя ли вина, Альбус, что все так обернулось? И тишина в ответ.

Внутренний голос молчит. Зачем говорить то, что и так понятно?

- Это зеркало, Гарри, показывает нам наши самые сокровенные и отчаянные желания. Однако оно не дает нам ни знаний, ни правды. Многие люди, стоя перед зеркалом, ломали свою жизнь. Они были слишком зачарованны увиденным.

- Профессор Дамблдор. Можно задать вам один вопрос? Что вы видите, когда смотрите в зеркало?

- Я? Я вижу себя, держащего в руке пару толстых шерстяных носков.

Лишь после ухода Гарри Поттера, Альбус Дамблдор обернулся и взглянул в зеркало. На него смотрели голубые глаза, так похожие на глаза Альбуса.

И да, в руках Ариана действительно держала носки…

Получению звания также способствовала неимоверная удача. Старики в шутку поговаривали, что пули от него отскакивают, словно по волшебству. Все над этим смеялись, но Джек знал что он ни такой как все, он особенный. Однажды дежуря в окопе он увидел как сквозь минные поля по направлению к ним скользят темные фигуры в капюшонах. Он сразу доложил об этом начальнику, но тот ничего не видел и велел пойти ему хорошенько выспаться. В ту ночь он так и не заснул, у него было чувство, словно из него выкачали всю радость. Вскоре об этом инциденте забыли и больше не вспоминали.

В последнее время он все чаще оставался в тылу и работал связистом. И вот хорошим теплым майским днем он шел через поле к себе в часть. Но вдруг на другом конце поля он заметил небольшую деревушку с водонапорной башней, ни на одной из карт он раньше ее не видел. Только он оторвал ногу от земли, послышалось два хлопка. Слева в километре от него из ниоткуда появился человек в черной мантии с мальчишеским на вид лицом. В свою очередь справа появился высокий худощавый старец в серебряной дорожной мантии и с каштановой бородой почти до пояса.

-Альбус- удивленно, но с улыбкой произнес человек в черном.(как ни странно Джек их хорошо слышал, будучи на столь громадном расстоянии)
- Геллерт- спокойно произнес старец.
-Я тут проходил мимо и зашел к нашему другу Григоровичу?- сказал он поднимая какой-то прутик из бузины. - Я вижу ты отказался от этой затеи.
-В мире есть вещи пострашнее смерти, Геллерт. -сказал Альбус.
-Разумеется. Говорят ты теперь веришь в эту чушь…Под названием любовь? - язвительно заметил Геллерт.
- Да. И она является куда сильнее чем все Дары собранные вместе.
- Посмотрим как ты запоешь после того, как я их соберу
-Вынужден тебя огорчить…Больше ты никуда не пойдешь.
-Неужели? Как тебе вот это… Я на самом деле знаю кто убил Ариану. Даже могу тебе сказать…То чего ты страшишься больше всего на самом деле произошло…

Не успел он договорить, как Альбус сделал неуловимое движение палочкой, и из нее вылетело нечто настолько быстрое, что это, через секунду было уже перед Геллертом. Даже сидя в окопе, Джеки, нутром почувствовал как деформировала земля и запульсировала мощью. Такого он не видел даже от танков. Второй как то странно взмахнул руками и перед ним образовалась земляная стена в которую это нечто с грохотом и врезалось. Альбус тем временем прошептал какое-то предложение, от чего в воздухе появился огненный феникс размером с большой бомбардировщик. Со стороны Геллерта появился ледяной волк в высоту чуть меньше Эйфелевой Башни, волк прыгнул в воздух и вцепился в горло фениксу. Альбус сделал широкий взмах палочкой и волк распался на миллионы снежинок, точно так же сделал Геллерт и феникс рассыпался на миллионы красно-оранжевых искорок.

Геллер послал широкий зеленый луч в Альбуса, который распался на семь поменьше. Бородатый старец с большим трудом увернулся от всех. Геллерта в свою очередь этот маневр заинтересовал и он атаковал вновь.
Но тут седой мужчина исчез, возникнув в паре метров от Геллерта. Он сделал какой-то странный продолговатый взмах рукой и в небе сверкнула молния. Она била прямо по Геллерту, но тот тоже в непонятном жесте, создал вокруг себя какую-то мерцающую оболочку. Возникшая над головой Геллерта молния, растворилась в яркой вспышке белого света.
-Тебе не победить... Моя палочка сильнее! С издёвкой засмеялся Геллерт.
-Разве дело лишь в палочке?
-Да, и я тебе это докажу!
Тот что называл себя Геллертом, поднял палочку над головой, указывая ей на старика в странной алло-серебряного цвета мантии.
Сверкнула ярка золотая вспышка и закрывший на мгновение глаза Джек увидел, как оба человека, стоят друг на против друга и их будто магнитом соединяет сотни блеклых нитей. Они будто перетягивали канат, вот только задача судя по всему была прямо наоборот. Джеки, заметил как постепенно темно серые нити человека по имени Геллерт, начали приближаться к кончику ветки, которую держал Альбус.
-Ну вот и конец славному магу! Хочешь что-то сказать на прощание?
-Кто ее убил?- прохрипел Альбус. На лице Геллерта появилось удивление, он ждал другого вопроса, но спокойно ответил:
-Не знаю. Перед началом дуэли я просто блефовал…
Альбус медленно закрыл глаза и расслабился. Геллерт был очень рад что он так легко встречает смерть, но рука седого мужчины взмахнула палочкой и из неё вырвалось что-то на подобии облака с примесью яркого сияния. Облоко вошло, прямо в грудь Геллерта, прошло его на сквозь. От мощнейшего удара он отлетел на десяток метров и обездвижено распластался на земле. Альбус подошел к нему и тихо сказал:
«Что и требовалось доказать»,- и не сказал более ни слова взял его за руку и исчез.

Джек был в шоке от увиденного, он знал только одно, в части ему точно никто не поверит. Только подошел он к штабу как на него налетел веселый полковник и обнял его, с криком прокричал: «ГЕРМАНИЯ КАПИТУЛИРОВАЛА! ТЕПЕРЬ 9 МАЯ - ДЕНЬ ПОБЕДЫ!»

1.

Альбус,

Твои нелепые представления о морали мешают сделать то, что должно быть сделано. Властитель должен быть безжалостным – а ты, друг мой, хочешь демонстрировать доброту и благородство, а не действовать. По правде говоря, это мне иногда нравится, но всё-таки лучше быть жестоким, если дело того требует, чем сдавать позиции из-за ненужного милосердия и любоваться своей праведностью. Ты признаёшь, что мир нуждается в тех, кто убивает, но не собираешься участвовать в убийствах, так как боишься себе навредить. Хочешь, чтобы себе вредили другие, а сам предпочитаешь остаться в стороне?

Геллерт

2.

Геллерт,

Ты не так понял. Признаюсь честно, я не получаю никакого удовольствия от жестокости, но тебя за это осуждать не могу (здесь важно не то, что ты получаешь удовольствие, а то, что ради этого удовольствия можешь совершить излишнее насилие). Однако я способен быть суровым, если понадобится. Возможно, я действительно допускаю ошибки из-за благодушия, но только потому, что не могу пойти против своей природы, а не потому, что считаю жестокость и насилие – употреблённые в нужных обстоятельствах – абсолютным злом.

Альбус

3.

Мой деликатный друг,

А, значит, всё зависит от характера? Выходит, я безнравственный, а ты благородный. Как удобно: зачем самому делать неприятные дела, если для этого в мире существуют негодяи... Странно, что ты проводишь со мной столько времени. Не боишься дурного влияния?

Геллерт

4.

Дружище Геллерт,

Не обижайся, я ничего подобного не имел в виду. Всего лишь отметил, что ты наслаждаешься жестокостью, а я нет. Как уже было сказано, иногда насилие необходимо, человеческие существа отзываются на него также сильно, как на доброту. И то, и другое – инструменты влияния. Нельзя быть нежным, когда необходима жестокость, но и нельзя быть жестоким, когда нужна доброта. По пути к власти нам обоим придётся идти против собственной природы. Спроси себя: ты жесток по необходимости, или тебе это просто нравится? А я спрошу себя, в каких случаях без насилия нельзя обойтись, как ни старайся.
Нет, нельзя сказать, что один из нас лучше другого (но, скорее всего, власть принесла бы тебе больше счастья, чем мне). Как ни печально это признать, жестокость действительно помогает обуздать испорченную человеческую натуру.

Альбус

5.

Благородный Альбус,

Какое счастье, что я человек примитивный, и мне не надо решать такие моральные головоломки, а надо всего лишь справиться со своими инстинктами. Тебе же приходится идти против принципов… Можешь говорить сколь угодно самоуверенно, только я не думаю, что ты сможешь через них переступить. Возможно, ты действительно лучше меня, но мир не нуждается в хороших парнях, он нуждается в тех, кто идёт к цели, не отвлекаясь на показные «сожаления». Пойми наконец, – только сам, можешь даже не делиться со мной – что самооправданием занимаются лишь эгоисты. Ты бы живо это понял, если бы я попытался оправдать собственные ошибки. Постарайся и себя судить той же мерой.

Геллерт

6.

Дорогой друг,

Да, наверное, моя мягкость – от эгоизма. Но она особого вреда не принесёт. Если грань перейдёшь ты, будет гораздо хуже, согласен?

Альбус

7.

Альбус,

Ты осёл. Конечно, я не согласен. Представь, что нужно убить одного человека ради спасения дюжины. Я легко сделаю это – сделаю зло, конечно же, но ради высшего блага. А ты постараешься уклониться от жестокой необходимости, и ценой твоей слабости станут двенадцать лишних смертей. Вполне возможно, раз мне нравится быть жестоким, – хочу мимоходомt* сказать спасибо, что ты меня правильно понял – то я буду ошибаться, буду убивать чаще, чем нужно. Но, во-первых, когда мы получим власть, которой заслуживаем, любая ошибка или небрежность будет с лихвой оплачена великой пользой. А во-вторых, для решения моральных проблем у меня есть ты.

Геллерт

8.

Негодяй,

Значит, я должен быть не только твоим другом, но и совестью?

Альбус

9.

Милейший Альбус,

Другом, совестью и вторым «я».

Геллерт

10.

Геллерт,

Не слишком ли ты от меня зависишь? А вдруг со мной что-нибудь случится?
Я, конечно, могу помочь советом, но если один из нас должен руководить другим, предпочитаю подчиняться, а не командовать.

Альбус

11.

Альбус,

Думаешь, я бы стерпел, если бы кто-то взялся мной командовать? После всех этих разговоров по душам мне казалось, ты знаешь меня лучше. Не смог приручить, но всё надеешься, что я сам себя приручу… Дорогой Альбус, ты настолько неправ, что огорчаешь меня до слёз. Пойми, я не способен изменится. Я не понимаю твоих оправданий, твоей «цивилизованности», которая в действительности – всего лишь ограда, построенная этими недомерками, чтобы их не ослепило совершенство. Но я помогу тебе увидеть, какой ты на самом деле – блистательный, великолепный, могущественный. Мы бы прекрасно дополняли друг друга, если бы не твои вечные сомнения…

Геллерт

12.

Геллерт,

Нет, от того, что ты называешь «цивилизованностью», я так легко не откажусь. Ты не доверяешь законам общества, поскольку думаешь, что они связывают нам руки и низводят гениев до уровня толпы. Но выдающийся человек имеет больше обязанностей перед обществом, чем любой другой. Мы должны дать слабым защиту и помощь. Знаю, что ты ответишь: что слабые сами заставляют нас поверить, будто мы им обязаны, и таким образом контролируют, потому что ненавидят всех, кто в чём-то их превосходит. Мы не раз это обсуждали.
Возможно, я беспокоюсь о других лишь по одной причине – потому что меня учили так поступать. Возможно, именно поэтому я не покидаю дом и стараюсь заботиться об Ариане. Меня заставили поверить, что это правильно. А почему бы и нет? Сострадание – нормальное человеческое чувство (можешь говорить что угодно насчёт Де Сада, но думаю, в глубине души ты со мной согласен – по крайней мере, ко мне ты добр), и не важно, врождённое оно или приобретённое. Ты говоришь: так слабые, обиженные на сильных, могут их себе подчинить; а я говорю: так мы можем жить в мире все вместе. Возможно, чувство долга – лишь выдумка, но мы оба понимаем, что эта выдумка вовсе не враг правде.
Уже почти рассвело, через несколько часов мне с Аберфортом надо идти на рынок. Можешь составить нам компанию, но, наверное, ты предпочтёшь отдохнуть.
Зайду к тебе около полудня.

Альбус

13.

Милый бедняга Альбус,

Когда сова вернётся, ты уже будешь спать. Надеюсь, что утром, перед уходом, у тебя будет время прочитать это и правильно понять мои слова.
Ты очень трогательно защищаешь свои убеждения. Цепляешься за идеи, даже если предпосылки у них неверные. Будь честен с самим собой, Альбус, – ты не сможешь доказать, что от чувства долга есть польза, и твой единственный аргумент: «Меня учили, что надо вести себя именно так, поступать по-другому будет трудно…» Но жизнь вообще трудна, Альбус! Жизнь - это вечная борьба за превосходство над другими, борьба в душах, которыая ведёт нас к величию. Недостаточно просто существовать, человек должен жить!
Можно погрязнуть в мелких повинностях и запретах – и думать, что они делают тебя хорошим. Только в реальности они делают тебя слабым. Почему ты, Альбус, веришь, что надо скрывать свою истинную природу? Ты хочешь властвовать и творить грандиозные дела, но стыдишься, ведь тебя учили, что желать власти – плохо. Я не столь глуп, чтобы надеяться с помощью одного письма – или даже одного лета – тебя разубедить. Но всё-таки, не пора ли пожертвовать «моралью» и перестать следовать правилам для «хороших людей», которые навязали нам завистники?
Быть благородным означает – жертвовать собой. Ради благополучия родных ты пожертвовал честолюбием; что мешает ради высокой цели отказаться и от так называемой «морали»? Мешает гордость, Альбус. Гордость и стыд.
Поверив, что власть опасна и использовать её можно лишь во зло, ты стыдишься собственных талантов, хочешь себя за них наказать. Заводишь дружбу с ничтожествами вроде твоего драгоценного Доджа, хотя не чувствуешь к ним ничего, кроме презрения. Но, видимо, ты думаешь, что так и надо, – и носишь свою скуку, как медаль: “Посмотрите на меня! Посмотрите, какой я хороший, какой благородный, ведь я поступаю ПРАВИЛЬНО, хоть это и делает меня несчастным”. И никогда не прекратишь нагружать себя вымышленными обязанностями, потому что считаешь их одновременно и наказанием за грехи, и знаками праведности.
Альбус, делать то, что должно, и не бояться платить за свои поступки – это благородно; а в самоистязании ничего благородного нет, как бы ты ни гордился, считая его самопожертвованием.
Не отрицай, что тщетно пытаешься приспособиться. Словно феникс среди воробьёв, желаешь быть серым и неприметным. Но быть фениксом значит – гореть.
Альбус, ты горел бы так ярко... Неужели не хочешь, чтобы мир увидел такую красоту?
Не хочешь, чтобы её увидел я?