Суд длился недолго на радость судьям и жаждущей зрелища толпе. Торопливо, все действия палачей были отмечены той низкой мирской суетой, которая присуща людям, алчущим крови. Ион, затесавшись в ряды чернорясников, молчаливо наблюдал за тем, как девушку, похожую на надломленный изящный цветок с оборванными лепестками, утаскивают из зала суда. Торопливо перекрестившись, он мысленно обратился к Богу, прося милости для этой несчастной, отправленной его собственной рукой на смерть. Чистый с утра небосвод успели затянуть уродливой тьмой черные брюхатые тучи. Воронье спешно слеталось к площади, будто предчувствуя момент, когда душа покинет грешное тело. Люди стянулись со всех уголков города, теснились на соседних улочках, а стража торопливо заканчивала приготовления, хворост так и хрустел в их руках, громоздясь вокруг. Надрывный гул толпы разносился далеко вокруг, народ жаждал увидеть ведьму, обвинить ее в своих бедах и несчастьях.
Впереди шли священники, распевающие священные гимны, самый первый нес знамя Господне, им вторили колокола ближайших церквей - толпа отхлынула. Взгляды людей жадно искали ту, что была обречена на "адов огонь". Девушка была облачена все в ту же рубаху с нарисованными на ней чертями. Ошметки гнилой еды полетели в ее сторону, забивая несчастную, гул прокатился по людям:
- Ведьма! Сжечь ее!
Процессия остановилась. Палач, облаченный в красное, с закрытым лицом, потащил девушку к столбу. Крики стихли, люди затаили дыхание, наблюдая такую знакомую картину. Лязг оков на ногах, был оглушающим, порыв ветра поднял рубашку, оголяя худенькие исцарапанные ноги.

Ну что за город, ни тебе достойной выпивки, ни красивых женщин.
Впервые за долгое время Реженальд был трезв, а потому зол на весь белый свет. После последнего похода провалявшись в церковном лазарете с седьмицу, Редж, конечно, нарвался на исповедь, и последующую епитимию.
Сам Дьявол, должно быть, придумал эти епитимии... что толку Богу с того, что я трезв и уже две ночи бормочу Pater Noster?
Все свободолюбивое существо Редженальда бунтовало против такого обращения. Потому и город казался ему дрянным, люди - уродливыми, и небо - низким.
Однако, в каком бы плохом расположении духа не был Дамблдор, он все же приметил уже несколько человек, спешащих куда-то к центру города.
Нагнувшись из седла, Редженальд ухватил за ворот пробегавшего мимо пацана.
- Эй, малец, - парень как котенок, ухваченый за шиворот, едва ли не повис в его руке, - чего это все?
- Так ведьму жгут, господин.
- Ведьму, говоришь... - отпустив мальца, и дав тому ускорение в виде подзатыльника, направил Карубнеля туда, откуда слышался шум толпы.

На площади и вправду жгли ведьму. Худенькая девушка с полными смирения с судьбой глазами. Народ послушно расступался перед Карубнелем, позволяя Редженальду подъехать поближе и рассмотреть ее лицо. Странно, что глаза ее можно было рассмотреть куда раньше, чем сами черты лица.
И вот он уже почти у самого помоста, глаза наконец соглашаются рассмотреть лицо ведьмы... и Редженальд едва не задохнулся, ведь это ее лицо давеча явилось ему во сне, когда, оттарабанив очередную сотню Pater Noster, он просто рухнул и уснул на лавке. Только... во сне лицо это было полно мольбы о помощи.
Ох, Господь наш Иисус и все святые апостолы... что это? Знак того, что девушку надо спасти?
Колебался Реженальд не долго, ибо всегда действовал по велению сердца. А душа сейчас требовала...
Со вздохом Редженальд вытащил из-за спины секиру. Пока что на него никто не обращал внимание, все внимание было приковано к умирающей девочке в центре площади. Ну ничего, это недолго.
Гаркнув во всю глотку, Редженальд заставил взвиться Карубнеля на дыбы, отчего между ним и помостом стало совсем пусто, упавшие горожане торопились откатиться в сторону, дабы не попасть под копыта коня. Единым прыжком он оказался у самого костра, перед рванувшейся к сбрендевшему войну стражей как из под земли вылез громадный серый пес с явственным видом "не подходи, если твое горло еще тебе нужно".
Левой рукой Редженальд достал меч, дабы остудить пыл какого-то паренька с вилами, а правой, сжимавшей секиру, размахнулся и ударил по цепям, и те, не слушая никаких разумных доводов, дескать, цепь просто так не разрубишь, разлетелись, будто сделаны были из травы.
Пока никто не успел опомниться достаточно, чтобы помешать, Дамблдор нагнулся и так же легко разрубил цепи на ногах. Вряд ли он когда-нибудь задумается над тем, как у него это вышло...

Первый луч солнца робко выглянул из-за туч, стесняясь показаться миру, но вскоре вот уже яркий солнечный, до больного желтый свет солнца залил площадь, высвечивая всю грязь этого города, всю его серость. Желтые капли света рассыпались по шершавому камню плит вокруг нее, по разводам грязи на щеках, по кровавой маске палача, играли тусклыми бликами на ржавых цепях, на алчущих лицах жадной до зрелищ толпы. Тяжелые цепи оттягивали руки, лишая возможности даже дернуться. Впрочем, Гермиона этой возможностью врядли бы воспользовалась. Она уже смирилась с тем, что сейчас она умрет, лишится жизни на глазах у сотен жалких людишек, сгорит, расплачиваясь за свою дружбу, за свой дар, за свое рождение. В сознании вертятся лишь четыре проклятых слова "восемь шагов к раю". Глупая мысль, навязчивая идея, отсчитанные восемь шагов до столба. От столба - некуда, ведь это ее последний шаг, это последняя точка в конце длинного текста, это финишная черта этого проклятого марафона. На часах, наверное, уже полдень. Может быть.
Зажигают факел, Гермиона в первый раз поднимает взгляд на застывшую в нервном, кровавом ожидании толпу. Вокруг нее сплошная серая масса - оборванная одежда, грязные лица, жадное выражение слепых глаз. Ее почти ничего не видящий взгляд цепляется за человека, плывущего сквозь это море. Видение. На доли секунды в девушке из позолоты проснулась надежда, саркастичная, язвительная, и потому такая отчаянная... Доли секунды прошли, вновь ничего более не замечающий взгляд заскользил по серой толпе, оскаленным пастям алчной своры, ветхим крышам осыпающихся домов, покрытому тучами небу. Взор остановился на солнце, пугающе, ненормально ярком. Оно было чужим для этого мира. Таким же чужим, как и она для мира магов со своей грязной кровью. Смотреть на него было безумно, безумно больно и безумно хорошо. Перед глазами пульсировал ярко-оранжевый круг света. А небо становится близко, так близко, что больно глазам. И каждый умрет той смертью, что себе придумает сам. Или не каждый. Сейчас это не имело никакого значения. Слишком долго не зажигали.
Гермиону охватило мягкое, больное нетерпение... Расшалившаяся не в меру фантазия представила несчастной вместо палача ухмыляющегося Драко Малфоя... Слабая злость, мгновенно вспыхнувшая и погасшая - начинался предсмертный бред. Горячее солнце, словно в пустыне, жгло кожу, глаза, люди вокруг нее - шакалы, вокруг нее - могильный холод... "Рыцарь на белом коне" пробился в "первые ряды". Слабо вспыхнувшая вновь надежда, что он вырвет ее из когтей этих шакалов, угасла. Чем-то он был похож на Гарри, но Гарри бы спас ее, не раздумывая ни секунды. Гермиона с разочарованым презрением отвернулась от мужчины, сиявшего в ее глазах яркими оранжевыми пятнами - последствиями солнца. Рыжими, ржавыми пятнами в ее глазах оказалась расцвечена эта стая шакалов. Чтобы не видеть более этого буйства серо-желто-рыжих красок, девушка закрыла глаза.
От резкого крика Гермиона вздрогнула, словно от пробежавшего по телу электрического заряда, и открыла глаза. Радужку вновь обожгло горячим золотом солнечных лучей, а перед ней был Гарри Поттер... Но зачем он здесь? Ее не нужно спасать, она останется. Она уже прошла свои восемь шагов и ее место здесь. Гарри вовсе не нужно ее спасать... Но надежда, вспыхнувшая буйным пламенем в ее сердце, отразилась обжигающим пламенем в глазах, горящим огнем в сердце. Словно во сне, девушка с солнечным лучом, сокрытым в сердце, наблюдала за своим спасителем. Она мнила его Гарри Поттером. Темные взломхмаченные волосы, чуть длинее обычного. Иллюзия разрушилась с первого блика, отброшенного мечом, охваченным солнечным огнем. И сейчас она так стремительно падала вверх, будто притяжения вовсе и нет, и ничто не могло ее удержать... Темные волосы - это все, что было в нем от Гарри... Цепи разлетелись от первого удара секиры, как будто не было ни законов, ни правил. Этого не могло быть. Кровь фонтаном брызнула с одного раненого солнечным мечом. Застыв подобно каменным атлантам на стенах Эрмитажа, она смотрела, как льется кровь, как сердце все еще выталкивает ее, пытаясь прогнать еще один круг... Кровь лилась хладеющей струей... Гермиона вздрогнула от резкого звона цепей, разлетевшихся на куски от второго удара, и очнулась.
Вместе с ней очнулась и толпа, голодной стаей шакалов накинувшись на них. А расколотая статуэтка из чистой позолоты делает шаг вперед - робко, словно не зная, как, словно в мир неизведанный и новый. На небе сияет полуденное солнце, лучи которого играют в крови. Свора бесится и близко черный полдень.

Кое-кто уже очнулся от дерзости нападавшего и поспешил, обнажая оружие, к эшафоту сквозь быстро редеющую толпу - никому не хотелось попасть под шальной удар стражи или сошедшего с ума война. Прикинув изрядно превосходящее его возможности число противников, Редженальд коротко ругнулся. В честный бой вступать не имело смысла, да и к чему? Ни славы (вряд ли он когда-нибудь похвалится этой битвой в таверне с друзьями), ни денег (даже если девушка благородного происхождения, вряд ли родные будут рады ее возвращению) от этой битвы не предвиделось.
Святая Мария, ну на кой черт тебе сдалась эта ведьма? И почему бы тебе самой ее не спасать, раз ее смерть тебе не угодна? Я-то тут причем?
Перебросив меч в правую руку, а секиру левой рукой заткнув за пояс, Редженальд довольно грубо сдернул девушку с помоста, попутно укоротив чью-то настырную руку на длину перчатки. Бесцеремонно перекинув ведьму через холку коня, Редженальд хотел было вновь занять левую руку чем-нибудь тяжелым и режущим, но, вовремя заметив, что девушка сама держаться не в состоянии, ухватил ее за одежду, не давая никуда сползти.
Прошло не больше нескольких скунд, однако, стража уже успела сориентироваться, что воин всего один, и толпой кинулись к безумцу. Около уха просвистела стрела, а стража подобралась уже достаточно близко, чтобы Дамблдору приходилось проявлять изрядные чудеса владения клинком, чтобы избегать их ударов и уберегать от них же ведьму.
- Хей! - Прижав уши, Карубнель сорвался с места в галоп, попутно сбив с ног двух вояк. Над головой просвистели еще две тонкие смерти, заставляя мужчину пригнуться и пропустить скользящий удар по левому плечу. Вывернувшись в седле, Редж от души опустил свой клинок на кожаную шапку доставшего его стражника, позволив расцвести у того на голове кровавому цветку.
Уже на краю площади стрела на излете ударила по плотной куртке беглеца, но только и смогла, что оставить небольшую дырку на память.
Бегущие люди изрядно встревожили городскую стражу, навстречу абравшему скорость коню то и дело попадались вооруженные люди, но они часто и сообразить не успевали, как черная тень уже скрывалась за поворотом.
Только бы не закрыли ворота. Мысль стучала в черепную кость в такт ударам копыт о землю. Но, на счастье, у ворот сегодня стояли то ли нерасторопные личности, то ли просто Карубнель несся быстрее, чем весть о беглецах. Конь черным вихрем перелетел через двух выбежавших на перехват людей, повалив тех на земь, и беглецы оказались за пределами города.
Позади послышался топот копыт - праведные христиане, жаждая крови ведьмы, пустились в погоню.

--> Дорога к Люденбергу

Стража, что раньше с отвращением ожидала, как будет гореть на костре девушка-ведьма, давя в себе жалость к ней, теперь яростно пыталась справиться с безумцем, который смел вмешаться в божий суд и суд людской на площади Люнденберга. Но человеческий фактор сработал, когда веьма разожгла в городе огонь. Помост вспыхнул, огонь цепочкой пробежал по от него на сухую солому, в воздух полетели искры. Соломенные крыши ближайших домов вспыхнули, люди метались и кричали, спасая детей и спасаясь сами. Детский плач заглушил топот коня, на котором удалялся прочь воин и малолетняя ведьма.
Мать подхватила ребенка на руки, пытаясь пробежать дальше, к безопасным пока улицам, но потерялась в толпе суетящихся людей. Хворостина, конец которой пылал, попалась ей под ноги, обожгла ступни и подпалила платье. Сухая ткань вспыхнула и загорелась. Кто-то уронил ее на землю и начал сбивать огонь. Было страшно от мелькания у лица ног людей, которые либо пытались тушить пламя, либы сбежать подальше от злополучного места. Внезапно ребенок перестал плакать, резко замолчал. Мать уже не чувствовала пламя, сжигающее ее ноги, она пыталась заглянуть в лицо ребенка. Но его голова безжизненно мотнулась и повисла - падение стало роковым для жизни юного человека....

P.S.(Сириус Блек) Отыгрыш закончен.